Издатели, как правило, были крепкими орешками, неизлечимыми циниками, обладающими даром, если не талантом, отыскивать слабые места в самом соблазнительном предложении. Митч убедился в этом на собственной шкуре, так как вместе с матерью, взвинченной и ругающейся, обычно сопровождал отца в его первом визите к очередному издателю. Мистер Корлей хотел, чтобы они были с ним, дабы издатель видел, с кем он имеет дело. «Нет, мы не из тех, которые тайком сматываются под покровом темноты, сэр. Мы — простая, даже чуть старомодная американская семья», — представлялся отец. Последняя фраза служила Митчу сигналом вцепиться в руку этого малого и со всем обаянием детства поинтересоваться: есть ли у дяди маленькие мальчики? Затем ему надо было быстро ретироваться, чтобы дать простор для действий матери. И та обрушивала на бедолагу, буквально не давая ему дух перевести, такой поток лести, что тот потом долго не мог опомниться. А уж после матери, как раз перед тем, как издатель начинал всерьез подумывать, не спастись ли ему бегством (бывали и такие, которые пытались), за жертву принимался сам мистер Корлей.

Он был из тех людей, которые понимают и ценят слово, а главное — умеют им пользоваться. Доводы, приводимые им, мало того что казались неопровержимыми, но и преподносились в такой манере, что производили почти гипнотическое воздействие.

Во время бесед отец не позволял объекту своих происков ни на секунду отвести взгляд в сторону. Если жертва, встревоженная проникновенным голосом, то мурлыкающим, то рокочущим, подобно грому, и пыталась это сделать, Корлей начинал ерзать на стуле и занимал такую позицию, что глаза бедняги все равно оставались в поле его зрения. Казалось, для этого он был готов даже растянуться на полу, если бы это потребовалось. Затем, вперив в жертву немигающий взгляд и сопровождая каждое слово еле заметным кивком головы, начинал беспрерывно говорить (слово — кивок, слово — кивок, и так все время). Пока Митч не научился не видеть и не слышать отца, разговаривая с ним, ему всегда казалось, будто его стеклянные глаза закрадывались ему внутрь, а сам он чувствовал какое-то оцепенение.