Мне нравится этот поздний утренний час. В тени развесистой ивушки еще держится холодок. И еда - в пору: аппетит разгулялся. Торопиться некуда. Самое время для неспешной еды, разговоров, новостей нынешних и прошедших.
Приходят первые гости. Баба Катя - сухонькая востроглазая старушка по прозвищу Газетка; газет она сроду не брала в руки, но знает все. Дед Федор объявится с первым, но не последним в нынешнем дне визитом.
- Беженка вчера с зонтиком гуляла, - сообщает баба Катя, поджимая губы. Туда-сюда, туда-сюда, при зонтике. Приглядный такой, с цветками.
- Либо в вашем куту дождик был? - усмехаясь, спрашивает мой приятель.
- Солнце, - объясняет баба Катя. - От солнца она хоронится. Боится загореть.
- А куда ей загорать? Она и так жуковая, - удивляется дед Федор. Грузинка или армянка... Кто они?
- Лодыри, - веско произносит приятель мой. - Монастырь беззаботный. Вот под зонтиком и хоронятся.
- У тебя одна песня, - заступается Валентина, жена его. - Может, человек больной.
- Мигрень - работать лень...
- Может, аллергия от солнца или давление. У нас - пекло, вот она и прикрылась.
- У тебя тоже давление, но ты с зонтиком не гуляешь. Лодырюки.
Спор этот давний и долгий. Приятель мой к дипломатии непривычен, режет правду-матку. Жена его, Валентина, - другого, мягкого теста. Она жалеет старых и малых, своих и чужих, людей и скотину. К ней подбрасывают котят да кутят. Хуторские старухи в ней души не чают - она их лечит своими средствами: ставит банки, растирает суслиным жиром да муравьиным спиртом, не забудет побаловать печеным да рыбкою, когда муж поймает; секретничает, потакая и сострадая стариковским заботам. Когда она уезжает в город, своих проведать или по делам, старухи ждут ее, а потом признаются: "Тебя нет - и полхутора нет.