В сегод­няшнем жестоком мире лишь он способен отнестись к банальному с таким нежным участием и возбудить такое мягкое сочувствие к тщете. Удивительно, что Макс, кото­рый, надо думать, знает Ферди и много дольше, и много лучше моего, не пожелал ради него пускать в ход свою изощренную фантазию. Ферди просто был создан, чтобы попасть к Максу на перо. А иллюстрировать эту изыскан­ную книгу, стоящую у меня перед глазами, следовало бы, конечно, Обри Бердслею. То был бы тройной памятник, воздвигнутый великими в честь однодневки, которая по­чила бы на века в чарующе прозрачном янтаре.

Победы Ферди были светскими, и ристалищем ему служил большой свет. Родился он в Южной Африке, в Англию приехал уже в двадцатилетнем возрасте. Какое-то время занимался биржевыми операциями, но, унаследовав значительное отцовское состояние, оставил дела и предался праздной жизни. Английское общество тогда еще выло непроницаемо для посторонних, и еврею нелегко было прорваться сквозь его препоны, но перед Ферди они пали, словно стены Иерихона. Он был красавец, богач, он любил охоту, он был приятен в обращении. Ему принадлежал дом на Керзон-стрит, обставленный изумительной французской мебелью, он держал повара-француза, ездил в двухместной карете. Любопытно было бы уз­нать, как, с каких шагов началась столь блистательная карьера, но сведения об этом покрыты мраком неизвест­ности. Когда мы с ним встретились впервые, он уже давно слыл одним из самых элегантных людей в Лондо­не. Случилось это в Норфолке, в одном весьма фешене­бельном доме, куда меня как подающего надежды мо­лодого романиста пригласила хозяйка, питавшая сла­бость к литературе; общество там собралось самое из­бранное, и я был преисполнен трепета. Нас было шестнадцать человек гостей, чувствовал я себя неуве­ренно и одиноко среди членов кабинета, гранд-дам и пэров Англии, говоривших о людях и обстоятельствах, мне совершенно не известных. Они держались вежли­во, но безучастно, и я не мог не сознавать, что, так или иначе, являюсь для хозяйки обузой.