Люди от тебя дальше, чем транзистор, и в другой стороне. Ты стараешься понять, кто эти люди и о чем спор, но ни чего не можешь решить для себя, а спорят так явственно, что от сознания реальной близости в этой горной глухомани, в этой горной тьме каких-то громких людей становится неуютно.

Ты на какое-то время отвлекаешься от крика спорящих людей, снова обращаешься к звездам, и снова от звезд тебя отвлекают вполне реальные голоса, которые мог принести сюда только город, – ты слышишь теперь шум праздничной площади, чьи-то призывы, перекрываемые эхом восторга и бравурной музыкой.

Затем снова неподалеку включается транзистор, о чем-то долго говорит в репортажном темпе, затем умолкает, и вместо него к тебе приходят голоса цыган, широко празднующих свой цыганский праздник, только не на открытой эстраде, а в какой-то необыкновенно большой дубовой бочке. Эту бочку позабыли закрыть, и оттуда, из глубины, похитившей самые высокие цыганские ноты, приходит к тебе лишь остаток чувственного коллективного рыдания.

Цыгане преследуют тебя долго. Потом вместо них ты слышишь далекий северный народный хор, потом снова транзистор, шум праздника на городской площади и снова крик-спор людей, неистовствующих в своем странном споре совсем рядом с тобой. И только неожиданный удар камня о камень приводит тебя в чувство и возвращает к факту горной реки, которая и ночью упорно перекатывает с места на место громадные валуны, застрявшие в ее потоке.

Утром я долго не мог отделаться от ночных голосов… Я все еще там, в ночи, под звездами, рядом с шумом города, эстрады, эфира. Я даже не хочу огня костра, кружки чая, который уже успел вскипятить мой спутник. Я не хочу обратно, к Мишке и его хариусам, которых положено глушить сначала о камни, а потом о комель удилища, – я не могу расстаться со своим Чулышманом.