Но реальность побеждает. Мы пьем чай и ждем, когда ночной сумрак совсем уберется из долины, когда свет утреннего неба опустится на воду и она из мутно-серой станет сначала мутно-, а потом и чисто-зеленой. Мы ждем утренней реки каждый по-своему: я готовлю снасть, а Мишка потешается над моими игрушечными блеснами.

Моя заветная коробочка сейчас раскрыта, и из всех блесен я выбираю маленький мепсик с крючком, прикрытым черным перышком. Мишка видит эту блесну и выражает свое недоумение категорически:

– На это не возьмет!

Я поясняю, что эти блесны специально для хариуса, но снова встречаю категорическое возражение:

– Харюза (местное произношение слова хариус) на блесны не берут.

Я не отвергаю вслух Мишкин приговор, но все-таки прикрепляю к концу лески блесну-игрушку, и мы вместе идем к реке.

Мне, конечно, хочется пойти в другую сторону, побыть одному со своей рекой, без промысла и мешка, пропитанного кровью пойманных рыб, но я позволяю себе на этот раз другое удовольствие – я верю, что Мишка совсем скоро увидит, что хариус будет пойман на мою блесну.

Мы идем к тому месту, где позже будем форсировать реку – мы идем к броду. Брод глубокий. Изумрудно-прозрачные струи хранят свой цвет только у самого берега. Дальше вода темнеет, и дно, выстланное, как мостовая, округлыми камнями, скорее угадывается, чем видится в утреннем свете.

Брод широкий. Я почему-то думаю сейчас не о том, первом, хариусе, что совсем скоро достанется мне в награду хотя бы за долгую дорогу – ожидание, – я думаю о броде, о лошадях, которые пойдут здесь через поток вместе с седоками. Я вспоминаю Мишкин рассказ о том, как совсем недавно здесь утонул лесник, вспоминаю Мишкины советы, как надо держать в потоке коня и как вести себя в случае опасности, чтобы не расстаться с лошадью – лошадь выберется всегда и вытащит за собой из воды седока, который выпал из седла, но смог удержать в руках повод.