Таймень неистовствовал, подкидывая над камнями то голову, то хвост, а то и вскидываясь всем своим литым брусковатым телом. А Мишка уже целил в голову рыбине увесистым камнем.

Я отошел чуть в сторону, пониже того места, где счастливый рыбак возился со своей добычей, и легко отправил к противоположному берегу эмалированную финскую блесенку, оснащенную небольшим белым тройником. Блесна мягким шлепком встретила воду, течение подхватило ее и стало разворачивать по дуге. Я медленно вращал катушку. Сейчас блесна будет как раз над свалом отмели. Сейчас она уйдет с глубины и заиграет над камнями. И как раз тут точно таким же мертвым зацепом-остановом, который уже был знаком мне по первой встрече с тайменем-талмешонком, настоящий таймень остановил эмалированную металлическую полоску.

А потом было все как по науке. Я неторопливо, но настойчиво вел рыбину по отмели. Она, не встречая с моей стороны особого нетерпения, будто подчинясь судьбе, шла ко мне. Течение прижимало ее к берегу, и очень скоро еще издали я увидел на галечной отмели свою добычу.

Таймень темно-серой тенью лежал на каменистом дне. Лежал неподвижно, как обрубок затонувшего дерева. Сколько продолжалась эта молчаливая борьба-противостояние?.. Я вращал ручку катушки, трещал тормоз. Рыбина снова приближалась ко мне и снова, как будто опомнившись, упрямо возвращалась в глубину.

Внешне все это выглядело очень спокойно. Здесь не было ни щучьих свечек, ни нервных толчков окуня. Мишке, по-видимому, надоело ждать меня и моего тайменя, и он по-своему откровенно советовал мне тащить рыбу прямо на берег. Я же не мог принимать тогда чужих советов – ведь это тоже был мой первый настоящий таймень.

Он был прекрасен в своем серо-голубом лаке, расцвеченном оранжевым бисером, и невероятно тяжел, будто это была и не рыба, а нечто иное, наполненное живым свинцом.