Больше мне не пришлось пережить на Чулышмане подобной встречи. Вслед за этим тайменем еще три раза подряд на одном и том же месте брали, видимо, такие же по величине рыбины. Но мой спиннинг все-таки был недостаточно жестким, чтобы засечь рыбину с бульдожьими челюстями, а тройник на блесне недостаточно прочен, чтобы выдержать такую бульдожью хватку. После короткого, почти собачьего, рывка головой таймень уходил на глубину, а я подматывал обратно блесну со смятым тройником.

Так повторялось исправно все три раза. После каждого схода я заменял сплющенный тройник и в конце концов мог гордиться лишь тем, что моя эмалированная блесна запечатлела на себе глубокие следы-полосы, оставленные зубами неведомых рыб. Эту блесну с «автографами» Чулышмана я бережно храню.

Духи гор, поселившиеся в брошенном аиле, подарив нам по рыбине, видимо, запретили Чулышману подносить нам большую дань. Мы покинули счастливую излучину, попрощались с пустым аилом и двинулись к новым порогам.

Пятую ночь мы провели как раз в том самом месте, которое по описанию, известному мне еще с зимы, представлялось так: «Река здесь почти полностью перегорожена огромными скальными обломками». Это было действительно так. Но в описании не было упоминания о голосе Чулышмана в этом месте. Да, наверное, и трудно было определенно ответить на вопрос, на какие лады пела река среди скал, перегородивших ее русло. У Чулышмана не было здесь песни, не было и тех странно-реальных ночных голосов, о которых я уже упоминал. Река здесь просто хрипела, и уровень этого хрипа-шума был так высок, что от него закладывало уши.

Утром мы разошлись с Мишкой в разные стороны. Он отправился вверх по реке, а я тайком вернулся к той самой излучине, где вчера встречался с тайменями.

Стоял точно такой же, наполненный тихим золотом позднесентябрьский день. Я так же почтительно миновал брошенный аил, так же уважительно вспомнил о духах гор, так же забросил блесну – все было так же, только на вчерашнем месте из было тайменей.