Я решил, что ничего страшного со мной не произойдет, если в этот раз шприцы будут и не одноразовые. Во всяком случае, бабуля внушала доверие своей молчаливой солидностью, и я спокойно отдался в ее руки.

Впрочем, спокойствие было весьма недолгим. Лекарство, прописанное мне, оказалось весьма и весьма болезненным. И ладно бы еще, если бы болезнен был бы сам укол: укололся и пошел — не страшно. Неприятно было то, что болеть начинало уже после укола. Первый-то был еще куда ни шло, а вот после четвертого я элементарно не смог сидеть ни на стуле, ни на кровати. Поэтому везде мне приходилось пристраиваться эдаким полубоком.

Таким образом, к больному горлу, высокой температуре и слабости добавилась боль в заднице. При этом выздоровление шло ни шатко, ни валко. Мне пришлось тащиться в медчасть еще раз.

Неразговорчивый капитан осмотрел меня еще раз, и продлил освобождение от службы на целую неделю. Как оказалось, в эту неделю попал и Новый год.

Конечно, в покое оставлять меня никто не собирался. Посыльные приходили почти каждый день, но я чувствовал свою абсолютную правоту, (я ведь и вправду себя чувствовал очень скверно), и отправлял посыльных обратно. Однажды пришел сам командир батареи, и я показал ему неопровержимый медицинский документ.

Рустам покривился, но ушел, ничего не сказав. Больше посыльных не было.

Я проболел до восьмого января. Температура ушла, горло очистилось, но седалище превратилось в сплошной источник боли. Впрочем, на это скидки от медицины уже не полагалось. Вздохнув и перекрестившись, я отправился на службу: объясняться и оправдываться.