хлебать.

- За тем и спешил, - усмехнувшись, ответил Листухин.

Окинув взглядом жилье, скотий баз и приречную луговину, он похвалил:

- Хорошо устроился. А скотина где?

- Внук пасет.

Листухин всю жизнь прослужил колхозным участковым милиционером,

имел на плечах погоны лейтенанта и по окрестным хуторам ведал все и обо

всех. Про скуридинского внука он знал, что состоит тот в райотделе на учете,

имеет три привода и к деду на хутор его отослали родители подальше от греха.

- Вот и хорошо, пусть при деле ума набирается, чем на станции гайды

бить, - наставительно сказал Листухин. - А сам так и не пьешь?

- Нет, - мотнул головой Николай. - Язва желудка. Не имею права.

- Она у тебя всю жизнь, - напомнил Листухин.

Николай лишь вздохнул, а потом добавил:

- Выпил, видать, свою бочку.

- Не одну, - уточнил Листухин.

Ему ли было не знать, сколько выпил Николай Скуридин на своем веку.

И ловил он его, по пьяному делу, на воровстве зерна и дробленки, и привлекал вплоть до пятнадцати суток. В райцентр приходилось возить. Всякое бывало.

- Правильно делаешь, что не пьешь, - похвалил Листухин. -Я тоже скоро завяжу. Возраст.

Слова участкового Николай понял и поднялся, сказав:

- Сейчас принесу.

- Погоди, - остановил его Листухин, вспомнив, зачем приехал. - К тебе не надъезжали чужие?

- Надъезжали.

- Черные?

- Они.

- И чего?

- Продажнюю, мол, скотину ищем.

- Ищут. Где плохо лежит. Гляди а оба, - построжел Листухин. - На Борисах пять голов гуляка увели. На Кочкаринском - две коровы, телка и бычок. Под Исаковом - двадцать пять голов, ночью, как сквозь землю. А ты - на отшибе. Не дошумишься. Сколь голов у тебя?

- Полторы сотни.

- Да своих, да лесничего, да директора лесхоза, да элеваторских штук пять, - пронзительно глядя на Николая, считал Листухин. - Точно?

- Вроде того... - уклончиво ответил Скуридин.

- Это дело ваше, меня не касается. Тем более новая политика: там