Я тяжело вздохнул.

– Я позвоню вам в конце недели, – сказал я.

– Не забудьте, – он снова стал злым, – что я хочу упрятать его за решетку. Я хочу, чтобы он ел дерьмо.

– Я не забуду.

Мы оба повесили трубки. Я чувствовал себя подавленным. Прежде чем стать частным детективом я был жандармом. Не таким жандармом, который советует вам не превышать скорости, разыскивает потерявшихся детей или разрешает семейные скандалы, вспыхнувшие на почве алкоголизма. Нет, я был в мобильной бригаде, то есть большую часть времени проводил в ожидании, сидя в автобусе с запретом выйти из него, несмотря на страшное желание помочиться. Время от времени мы разгоняли шумные рабочие демонстрации. И я убил одного из них. Поэтому я ушел из жандармерии. С тех пор в жандармерии получили новые модели автобусов со встроенными внутри уборными, но тем не менее я туда не вернулся, так как мне было там морально тяжело.

И я стал сыщиком. Думаю, что отчасти это было вызвано тем, что мне хотелось делать Добро, как меня учили на уроках катехизиса. И к чему же я пришел? К кому? К обездоленным. Я охочусь за голозадыми неудачниками, чтобы помешать им обкрадывать толстосумов, таких, как господин Жюд, в то время как торговцы наркотиками заседают в Национальной Ассамблее, или в Сенате, или еще где-нибудь наверху. Что я могу против них?

Короче, я чувствовал себя подавленным.

Затрещал телефон, и я схватил трубку.

– Кабинет Тарпона.

– Эжен Тарпон?

– Кто говорит?

– Я скажу это чуть позже. Вы будете у себя в ближайший час? Я заеду к вам.

– Сегодня воскресенье, – заметил я.

– Мне необходимо срочно увидеть вас.

– Хорошо. Приезжайте. – В конце концов я все равно не знал, на что убить остаток вечера.

Незнакомец, говоривший сухим молодым голосом, не интеллигентным, властным и антипатичным, повесил трубку. Я решил разобрать свой багаж, то есть вынул из портфеля пижаму и зубную щетку. Я взял "Бритиш чес мэгэзин" и сел за письменный стол.