Ехать днем было опасно — на дорогах уланские отряды и заставы. Схватят сразу же. Решил выжидать ночи, хоть и оставаться под Полоцком тоже было рискованно: паны, наверное, подняли на ноги теперь всю стражу. И все же пролежал в траве до тех пор, пока стало садиться солнце. Когда от леса поползли длинные синие тени, Алексашка потрепал жеребца по шее. Тот завертел налитыми кровью глазами.

Буланый хорошо отгулял полдня на сочной душистой траве и быстро пошел по лесной тропе. Дороги здесь Алексашка знал: было время, когда с купцами возил железо, которое плавили под Пинском в железоделательных печах.

С вечера взошла луна, и лес казался не таким угрюмым. Когда отъехал от Полоцка верст на двадцать — успокоился: теперь погони ждать нечего. Качаясь в седле, думал, где и как будет устраивать жизнь. Думал еще о том, что не ему одному приходится бежать с родной земли бог весть куда. Не мог понять одного: неужто так будет вечно? Ходит по хатам молва, что черкасы просят царя Алексея Михайловича, чтоб под свою руку Украину взял. А как с Белой Русью будет? И на Полочине вера православная. Сказывают, еще сто лет назад царь Иван Васильевич приходил в Полоцк со стрельцами…

Шарахнулся в сторону жеребец — едва удержался Алексашка в седле.

Не заметил, как кончился лес и шлях вывел к деревне. На светлом небе вырисовывался острый верх крыши.

— Ну, шайтан проклятый! — Алексашка дернул поводья.

Жеребец захрапел. Алексашка присмотрелся: человек? Подъехал ближе, и замерло сердце. На колу сидел мужик. Посиневшая голова свесилась набок. Глаза его были широко раскрыты, и белки зловеще сверкали в густо-синем ночном мраке. В страшных муках умирал человек: кол пробил все тело и вылез у шеи.

Алексашка стеганул жеребца хлыстом. Буланый затанцевал на месте и, отпрянув от мертвого, рысью пошел по деревне. Возле одной хаты Алексашка придержал жеребца и, привязав повод к частоколу, толкнул дверь. В хате душно. Пахло кислой овчиной.