Будешь? — спросил он Васю.

Вася хотел деликатно отказаться, но потом вдруг вытащил из кармана складной нож, пересчитал всех сидя сидящих в машине и с необыкновенной быстротой и точностью порезал хлеб и сало.

Налетай, братишки! — крикнул он. — Пока не поздно.

Хлеб и сало исчезли так же быстро, как и появились. Немного подкрепившись, начали знакомиться. Здесь были рыбаки с Камчатки, лесорубы из Сибири, два слесаря, студент пединститута, туркмен из Кызыл-Арвата. Рядом с Андреем сидел волжанин из Горького и, сильно окая, говорил:

— Я, товарищ, Чкалова видел. Вот так, как тебя, вижу. О, какой человек, однако!

Андрей поддержал разговор, но мысли его были далеко. Он ни на минуту не мог забыть опущенных плеч Игната, его подергивающихся, как у мальчишки, губ и дрожащих слезинок в глазах. «Бледнолицый, — думал Андрей, — что ты сейчас делаешь? Сидишь в том сквере и смотришь в голубое небо или плетешься на вокзал, опустив голову?..»

Машина уже давно вышла за город и мчалась теперь по хорошо накатанной дороге, по обочинам которой зеленела пшеница. За машиной стояло густое облако пыли. Пыль садилась на лица, на фуражки, и все становилось серым, словно седым.

Вот многие говорят, — продолжал окать волжанин, — что с детства мечтают быть летчиками. А я не мечтал, однако. Зимой учился, летом плоты по Волге водил с батей. Хорошо-о! Тишина кругом, Жигули плывут мимо, рыбешка всплескивает. Вечером приложишь руки ко рту да как закричишь: «Ого-го-го-го-о-о!», и пошло эхо по Жигулям… Здорово, однако!

Зачем же ушел с Волги? — спросил Андрей. — Зачем приехал, если летать не хочешь? — А сам подумал: «А как Игнат мечтал! Во сне, наверно, самолеты видел. И вот…»

Не говорю я, что летать не хочу. Буду летать. Однако и на Волге хорошо, — добродушно ответил волжанин.