"Что скажут мои воины? Что скажут мои жены?" - неотступно думал он.

При этой мысли его охватил порыв злобы. Жестокие планы мести зарождались в его голове. Он видел себя бросающим призыв к священной войне, там, на границах Марокко, вечно алых от пожаров и битв. Вот он на улицах города Алжира во главе своего гума -- они грабят евреев, убивают христиан, и он сам гибнет в этой страшной схватке, хороня вместе с собой и свой позор. Все казалось ему возможным, но только не это бесславное возвращение... Вдруг среди этих планов мщения мысль об имберадоре как молния сверкнула в его сознании.

Имберадор!.. Для Си-Слимана, как для всякого араба, идея справедливости и могущества воплотилась в этом одном магическом слове. В глазах мусульман эпохи упадка это был подлинный защитник правоверных; а тот, другой, что в Стамбуле, издалека казался им существом отвлеченным, чем-то вроде незримого папы, сохранившего только духовную власть. А в наш век всем известно, чего стоит эта духовная власть...

Но имберадор с его огромными пушками, зуавами[8] и железным флотом!.. При мысли о нем Си-Слиман почувствовал себя спасенным. Без сомнения имберадор вернет ему крест. Дело несложное -- всего восемь дней пути. Он так верил в свой счастливый план, что решил оставить свою свиту дожидаться его у ворот города. На следующий день пакетбот уносил его по направлению к Парижу, и был он так сосредоточен и безмятежен, как будто совершал паломничество в Мекку.

Бедный Си-Слиман! Прошло четыре месяца, как он уехал, а в письмах к женам еще и речи нет о его возвращении. В продолжение четырех месяцем обезумевший, несчастный ага чувствовал себя затерянным среди парижских туманов, проводя дни в беготне по министерствам. Всюду осмеянный и как бы втянутый в ужасную систему зубчатых колес французской бюрократической машины, он метался из одного учреждения в другое, пачкал свой белый бурнус на деревянных скамьях в министерских прихожих в тщетном ожидании высокой аудиенции. По вечерам его можно было видеть в конторе меблированных комнат, когда он, печальный и осунувшийся, величественно смешной, приходил туда за ключом. Он подымался к себе, усталый от беготни и хлопот, но всегда гордый, не теряющий своего величавого вида. Цепляясь за надежду, он ожесточался, как разорившийся игрок, в погоне за утраченной честью...