Калитки Кадыр не видел, она была скрыта деревьями, но он не шелохнулся, не произнес ни звука, сидел и ждал. Выла собака, лягушки квакали... Шагов Кадыр не слышал, сразу увидел ее. Салтанат застыла под деревом; в одной руке кувшин, в другой туфли.

- Иди, Салтанат, не бойся! Не смотри, что я здесь, иди! - Кадыр умолял, и голос у него был измученный, жалобный, но Салтанат не двигалась. - Иди, Салтанат, ложись! Я не войду, я здесь переночую, на айване. Ложись, Салтанат, брось свои фокусы!.. Считай, нет меня!

Она сделала несколько шагов и снова остановилась.

- Я думала, ты спишь... - сказала она.

Потом поднялась на айван и встала поодаль, опершись о перила.

- На Куру ходила, топиться думала... Зачем ты приехал, Кадыр?! Зачем?! Шесть лет я человеком была. А явился, и опять мне деваться некуда, голову негде преклонить!.. - Она говорила и плакала, и сквозь слезы продолжала говорить. - Ты же обещал... клялся, говорил, что подлец будешь, коли вернешься!.. Куда ж мне теперь податься-то, Кадыр?!

Он все так же неподвижно сидел на своем пальто, а Салтанат стояла, опершись о перила, стояла совсем как там, возле бука, и так же тихо, как тогдашняя Салтанат, говорила такие же страшные слова:

- Я ведь с тех пор все у Куры была. По лесу до полуночи слонялась, словно бродяга бесприютный... Не нашлось на меня ни волка, ни кабана бешеного... В Куру броситься хотела... Может, и утопилась бы, да отца жалко стало. Хворает он... Денек походит, три дня лежит. Помрет, думаю, глаза закрыть некому... Не отец, не вернулась бы я с Куры. Не вернулась бы!

"Не смотрит на меня, видеть не хочет. А взгляни она хоть разок в глаза, может, проняло бы ее, может, поверила бы, что не тот я..." Но Салтанат не смотрела на него; смотрела в темноту, в ночь смотрела...

Квакали лягушки, выла собака, с чистого неба глядели звезды. Наконец Салтанат взглянула на него, и одного ее взгляда Кадыру достаточно было, чтоб заговорить.