А бомбардировщики почему-то прошли аэродром и летят дальше, не делая никаких попыток зайти на посадку. Вплотную подхожу к ведущему и жестами показываю аэродром. Летчик качает головой и, грозя кулаком, требует отойти. Посылаю еще несколько коротких очередей перед самым носом ведущею. Напрасно!..

Флагман на ДБ-3 теперь как будто совсем нас не замечает. Берет досада: почему он не выполняет приказ, ведь прекрасно знает, что сейчас не до шуток.

«А если попробовать?.. Нет! Ни за что! Своих расстреливать нельзя, тут какая-то ошибка», — решаю я и в каком-то тяжелом оцепенении продолжаю лететь с бомбардировщиками. «Однако сколько же можно лететь? Чего я жду? Не лучше ли оставить бомбардировщиков и возвратиться к себе на аэродром?» Не зная зачем, продолжаю полет с этими упрямыми, так безобразно размалеванными самолетами. Они по-прежнему держат курс на гору Алагез. «Имею ли я право теперь оставить их в покое?..»

В это время под ними что-то зашевелилось, замелькало. ДБ-3 открыли люки и высыпали бомбы. Внизу на голом месте поднялись столбы земли и пыли. Только сейчас я догадался, почему бомбардировщики не садились: с бомбами делать этого нельзя; теперь, освободившись от опасного груза, самолеты вытянулись по звеньям и пошли на посадку на аэродром, где базировались бомбардировщики нашей же дивизии. Это навело на мысль, что и ДБ-3, наверное, взлетели оттуда. Я повел эскадрилью на свой аэродром.

Каково же было мое удивление, когда после посадки командир дивизии гневно спросил:

— Кто дал вам право рас-с-тре-ли-вать свои самолеты?

Не зная, что случилось, по одному только виду полковника понял: произошло непоправимое.

— Вы изрешетили один ДБ-3 и убили стрелка, — прошипел Китаев — Мне только что об этом сообщили. Я сам видел, какую вакханалию устроили в воздухе. Безобразие! Весь город взбудоражили…