У Александрова нет телефонов СПУ (самолетного переговорного устройства) и за могучим рокотом моторов он не слышал, о чем переговаривались пилот и бомбардир. Но через остекление кабины и ее пола видел, как «Петляков» попал в туман, и ему стало жутко: кто ж не знает, что при таком положении летчики ровным счетом ничего не видят ни вперед, ни в стороны, ни вверх, ни вниз — недаром такие полеты называют «слепыми».

Пе-3 несется со скоростью 400 километров в час, и, если перед ним возникнет какое-нибудь дерево, гора или другой самолет, от столкновения, а значит, и от гибели не уклониться! Появление же таких препятствий не исключалось, так как экипаж не имел возможности точно измерить высоту полета.

Воентехник второго ранга был смелым человеком. Но над его сознанием довлела смертельная опасность и потому, борясь с тошнотой подступающего страха, он беспокойно косился на пилота, на его внушительную фигуру и молодое, но строгое, покрытое сине-багровыми шрамами лицо, на ноги в яловых сапогах, упиравшиеся в педали управления; оглядывался на Гилима, известного в полку насмешника и острослова. Летчик сохранял обычную невозмутимость, а бомбардир занимался своими штурманскими делами и на техника не смотрел. Хладнокровие этих двадцатидвухлетних парней успокаивало Александрова и восхищало. В душе он стыдил себя (на пять лет был старше их!) и, чтобы отвлечься от тревоги, принимался рассматривать приборы. Показания их были нормальные, только на левом манометре давления масла почему-то подрагивала стрелка. Эта стрелка пугала, вдруг мотор «скиснет», откажет?! Техник тянулся к прибору, украдкой стучал по нему.

Беспокойство пассажира заметил Усенко и подмигнул, красноречиво поднял вверх большой палец. Александров торопливо закивал головой и постарался принять безразличный вид. Но это ему плохо удалось: глаза как магнитом тянуло к злополучному прибору.