- А я там и работала... старшим нормировщиком.

- А теперь?

- У Михаила сварщицей.

- Отчего же в прорабстве оказались?

- Видите ли, рука у меня слишком тяжелая. Носила я наряды на подпись к главному. И однажды ему захотелось поцеловаться. Ну я и отпечатала ему поцелуи из пяти пальцев на щеке. Пришлось переучиваться на сварщицу.

Они вышли на прибрежный откос, спустились к морю и пошли неторопко по галечной отмели вдоль самого приплеска.

- Откуда вы приехали? - спросил Воронов.

- Из Красноярска, от тетки сбежала.

- А где же родители?

- Мать умерла, отец в войну погиб.

- А что же тетка?

- Добрая душа. Все хотела меня устроить, как она говорит, по торговой части. А мне вот море нравится... - Катя усмехнулась. - Только с берега.

Она вдруг тоненько, заливисто запела:

Волны знают, волны говорят: вернется...

И оборвала песню на высокой ноте:

- Глупо все это. Никто ничего не знает. - Посмотрела на Воронова. - У вас нет одышки?

Воронов оглушительно захохотал:

- Зачем это вам понадобилась одышка?

- Так. Может, придется бежать от вас.

- Ну, брат, от меня не сбежишь.

- Я это и раньше заметила.

- Что?

- Что вы самоуверенный.

- А вы мне нравитесь.

- Целоваться не будете?

Воронов прислонил ладонь к щеке и покачал головой.

- Тогда пойдемте вон за ту скалу. Там бухточка есть маленькая. В ней по вечерам дельфины рыбу ловят.

Вход в бухточку преграждал высокий и острый выступ скалы; черный и гладкий, лоснящийся от воды, гранитный гребень, словно лемех, разваливал набегавшие на него волны. Они сердито шипели, отступая, пузырились крупной рыхлой пеной, таявшей на галечной отмели, и снова набегали, покрывая блестящую гальку, и лезли по черным бокам неподатливого утеса.

- Ого! Тут, брат, не прыгнешь. Давайте перенесу. - Воронов потянулся к Кате; он был в сапогах.