И так же недосягаема она была в постели, потому что не существовало человека более свободного и при том стремящегося к свободе каждую минуту. Однажды, склонившись, сначала едва касаясь, а потом тяжело укладывая себя на его груди, притираясь кожей, сказала, придвинув свой рот к его рту вплотную: "Будущего нет, понимаешь? Не у нас, а вообще... Есть только настоящее - и оно сразу прошлое... Мы свободны, понимаешь? Мы свободны..." Сергей задохнулся от этих слов, он чувствовал то же самое, но боялся, боялся, боялся...

А обычно они встречались в каком-нибудь кооперативном кафе, благо, расплодились, днем, в пустом, полутемном зале, радуясь, что уют у нас по-прежнему представляют как нехватку освещения. Все это было ужасно сложно. Ирка старалась не разговаривать и отводила глаза, дети опять болели, но он был очень занят, доделывал новую программу, целыми днями сидел в студии, записывался, и действительно был очень занят, а Ирка безропотно, по собственной инициативе одна тащила и сашкино воспаление легких, и людкины не кончающиеся беды с ушами и не разговаривала и отводила глаза. Будто знала, что среди бела дня он исхитряется, оставляет ребят в студии - "давайте, давайте, легкость надо нарабатывать, а то пыхтите... не рояль несете, радоваться надо на сцене, а не трудиться... я в объединение..." - исчезал. В машине снимал известные любой старушке с телевизором очки, даже серьгу вынимал, глубоко натягивал вязаную шапку. Машину ставил за квартал - быстро шел к очередному "гриль-бару" или какому-нибудь "московскому трактиру", надеясь, что по одежде сойдет за обычноrо мелкого жулика, шашлычника с рынка или наперсточника.

Она приезжала на такси, в каком-нибудь старом пальто, без украшений, с убранными под берет кудрями.