и Сергей сразу захлюпал носом, но потом все прошло и осталось только время, отмечаемое быстро светлеющей серостью за окном и бесконечно сменяющимися движениями, сочетаниями, и пот тек и высыхал на его спине, и ее слюна обжигала, словно кипящая, и маленькие, по-детски короткие и широкие ступни упирались в его плечи, а он все прятал лицо, задыхаясь, глубоко вдавливаясь до грудинной кости, так что мир по сторонам весь был тонкой голубоватой кругло натянутой кожей, а он сползал, давился волосами, и губы жгло, и болела, будто надорванная, перепонка под языком. Он склонялся над нею, чувствуя, как искажается его лицо, а она широко открывала глаза и смеялась тихо, как смеются довольные дети.

Она не знала, видимо, ни усталости, ни насыщения...

В Москве все стало ужасно, тяжко, надрывно. Однажды он остановился перед светофором - и заплакал, положив голову на руль, как пьяный или больной. Тут же кинулся к нему гаишник, но тут же и узнал, как не узнать... Сергей вышел из машины, извинился, старательно дыхнув в сторону парня, чтобы тот убедился в трезвости и не думал, что сделал снисхождение звезде, сказал, что жутко устал, и дал автограф. До дому его довез гаишник, Сергей лежал на заднем сиденьи. делал вид, что спит, слезы ползли из-под очков к вискам.

Всего дважды удалось им найти стены в этом всех и вся ненавидящем городе. В мастерской у приятеля Сергея, который и сам после развода в ней жил, но тут уехал на пару дней сдавать эскизы в питерское издательство, да один раз у нее дома, когда членкорр ее рванул на денек в Берлин с какой-то специальной лекцией. Всего дважды они погружались в эту свободу, в это абсолютное избавление, и он всякий раз снова удивлялся ее равной уникальности во всем. Она была одинаково недосягаема в понимании Шопена, в приготовлении еды, в умении одеваться - как никто не одевался в его круту, все эти оборки, гигантские серьги, но ведь красиво! куда там кожаным штанам... - в способности преодолеть любую болезнь, в своей удивительной биографии, от двух пар трусиков, на смену сохнувших на батарее в консерваторской общаге до небрежно брошенных рядом с кроватью парижских, ньюйоркских, лондонских тряпок, прямо поверх тут же валяющейся лисьей шубы некогда, некогда, некогда...