— Что ж вы молчите? — негромко спросил офицер. — Вы выполните мое последнее желание?

Я не знал, что ответить. Я слишком многого не знал. Я даже не знал, кто у кого в гостях: я у штабс-капитана Бургасова или он у меня.

— Надо подумать… — с трудом выдавил из себя я.

— Но ведь вы не выстрелили сегодня!

— Это слишком разные вещи: не выстрелить и сдвинуть прицел.

Тут я заметил, что на Бургасове сержантские сапоги. Почему-то на душе стало легче, даже не смог сдержать улыбки.

Штабс-капитан перехватил мой взгляд, тоже довольно посмотрел на свои сапоги и потопал несколько раз на месте, желая, должно быть, показать, что они ему впору.

Я промолчал. Промолчал и он. Возникло впечатление, будто убитый сержант, а точнее, не он сам, а его сапоги, нас сблизили и породнили.

— В моей роте вчера один солдат фельдфебеля на штык насадил, заговорил Бургасов. — Дерьмовый фельдфебель, может, вы его помните: низенький, вихрастый. Перестарался в своем рвении сделать из людей солдат.

Я кивнул. Было ясно, что он меня не осуждает.

Ночевали мы с Бургасовым в землянке на одной кровати. Во сне он разговаривал сам с собой. Говорил громко и внятно. О каких-то неотправленных письмах, о том, что никогда не покинет Россию, об умершей матери.

Утром я все-таки позволил ему сдвинуть придел.

— Благодарю, — сухо произнес Бургасов. — Это благородно.

Я пожал плечами.

— Ну, прощайте! — протянул руку штабс-капитан.

— В распоряжение 1-й Донской? — спросил я.

— Какая к черту Донская! Убьют меня завтра!

Я крепко пожал протянутую руку.

— Если случиться встретить кого-нибудь из Бургасовых, что родом из Екатеринодара, расскажите им про мою гибель.

— Хорошо, — пообещал я, думая о том, что и города такого давно уже нет, и как расскажешь о том, чего не видел.