Мы в изумлении уставились на нее. Хайде опомнился первым. Он повернулся к Малышу со скабрезной улыбкой.

— Вот тебе и птица.

Малыш подошел к девушке, грубо пощекотал ее под подбородком и почесал ей за ухом концом смертоносной удавки.

— По-немецки говоришь?

Она уставилась на него широко раскрытыми глазами.

— Мне пришлось задушить твою кошку, — развязным тоном сказал Малыш. — Но могу найти тебе другую, если будешь любезна со мной…

Девушка облизнула губы кончиком языка.

— Я… я не партизанка, — заикаясь, проговорила она. — Нет, нет! Я не коммунистическая шваль. Мне очень нравятся немецкие солдаты — понимаете?

— Конечно, понимаем, — сказал Порта с хитрым взглядом. — Ты не партизанка, не коммунистическая шваль, ты любишь немецких солдат — тогда чего же налила тетрахлорида в коньячную бутылку, а?

Она покачала головой.

— Не понимаю.

— Все не понимают, когда их обвиняют в чем-то гнусном, — ухмыльнулся Хайде.

Малыш потянулся к дубинке девушки.

— Зачем тебе эта большая палка? Тяжеловато таскать ее, а? Дай-ка мне. У меня она цела будет.

Он вырвал дубинку у перепуганной девушки, вжавшейся еще глубже в угол.

— Я не бью немецких солдат, — сказала она умоляюще. — Я бью только русских — русские злые. Немцы добрые, добрые.

— Мало того, голубушка, мы сущие ангелы!

Хайде саркастически засмеялся.

Барселона подошел поближе к двери.

— Ты одна? — спросил он по-русски.

Девушка удивленно посмотрела на него.

— Вы офицер?