– Пришлось вытягивать его из болота. В камыши нырнул. Утку из себя изображал, скотина. Держи руки на затылке! – рявкнул он на немца, который отирал измазанную физиономию тыльной стороной ладони. – Проклятый гитлеровец, своего же ухлопал за то, что тот хотел сдаться! А потом дал деру в болото, думал, я его не выловлю.

Залевскому стало не по себе: он понял, что несправедливо обвинял приятеля. Но ему стыдно было признать свою неправоту и протянуть Войтеку руку в знак примирения. И он решил при первом удобном случае как-нибудь загладить размолвку, пора положить конец взаимной неприязни.

Наруга торжественно повели к походной кухне.

– Ну ты и преобразился, – подтрунивал над ним повар. – Будто дня три в гробу пролежал.

– Тьфу! Сплюнь три раза! – воскликнул Бачох. – Не то беду накличешь!

– Надо бы искупать немца! – подал кто-то мысль. – На веревку его – и в колодец!

– А веревку – на шею! – добавил другой.

Немец, видя, что его тесно обступила толпа людей, чьи лица не выражали доброжелательности, принялся торопливо шарить по карманам. Он достал какой-то документ и, оттопыривая толстые губы, показывал фотографию.

– Ich habe Frau und zwei Kinder… so klein,

– Чего он хочет? – скривился Острейко.

– Говорит, что у него жена и двое маленьких детей.

– А у того, которого он прикончил, остались старики – отец и мать, – выкрикнул Войтек. – Переведите ему, пусть знает.

Войтек схватил немца за ворот, но пальцы скользнули по забрызганному грязью маскировочному халату, и он с отвращением оттолкнул от себя пленного.

– Уберите мерзавца, а то я его пришибу!

Он отвернулся и опять подошел к полевой кухне. Залевский поплелся за ним, как зачарованный. Ведь капрал не обязан был конвоировать немца до самой деревни. У него было достаточно поводов, чтобы прикончить врага там, в камышах, либо по дороге, в лесу, и никто не упрекнул бы его. Попросту этого требовала справедливость. Однако капрал доставил пленного сюда, к поручику Качмареку, чтобы тот допросил его.