Этот партизан строг не только к другим, но и к самому себе.

– Воды у тебя не найдется? – заглянул Войтек в котел, словно его одолевала жажда.

– Есть чай, да слабый.

– Давай ведро.

Повар налил ведро, он питал слабость к Войтеку.

А тот, отхлебнув несколько глотков, извлек из кармана документы, завернул их в платок вместе с Крестом за отвагу, который снял с груди. Потом, иронически улыбнувшись, взглянул на Залевского.

– Держи! А теперь бери ведро! Ну, чего уставился… Лей на шею. Да в меру, чтобы я мог как следует сполоснуться… Ну, лей все!

Залевский выплеснул ему воду на шею. Войтек, пофыркивая, мылся прямо в мундире.

Повар, увидев эту процедуру, крикнул в сердцах:

– Последний раз ты меня надул! Приди еще раз с просьбой, так черпаком и врежу!

– И чего эти черти намешивают в чай, если он пахнет то ли липой, то ли ромашкой, – проворчал, продолжая плескаться, капрал. – Ну, плесни-ка еще разок!

Сумерки все больше сгущались, и летучие мыши неслышно кружили у самых автомобильных фар, где было прямо черно от них. На западе небо время от времени озарялось вспышками, но это были не молнии, а артиллерийские залпы.

Машины поочередно выруливали на шоссе и колонной потянулись на запад.

Залевский почувствовал вдруг, что он никому не нужен, усталость, гул чужих голосов начали раздражать его. Он ощущал себя здесь еще чужим, к нему не обращались по имени, никакого прозвища не дали. Для капрала Наруга он был «аковцем», для остальных «этим в офицерских сапогах» или же просто «новичком». Так называл его вильнянин Острейко, но таких «новичков» было десятка два. Он сидел на табурете, принесенном из разрушенного дома, и, чувствуя мурашки в ногах, думал, что должен как-то проявить себя, завоевать доверие и дружбу остальных, войти в общую семью. И он обещал себе в первом же бою совершить подвиг, вызвать у них восхищение, чтобы, несмотря на молодость, к нему стали относиться с уважением.