– …А если заклинит, трос всегда перекусить можно – не вопрос! – сверху донеслось. Сначала я даже подумал, что с воли, из окна. Откуда в этом пыльном заведении такие речи?

– А сплести новый – два пальца…

Речь оборвалась. Я поднял голову.

«Нет, – понял я. – Здесь!»

– Хватит! – донесся неприятный голос Сысоевой, замдекана. – Рабочую жизнь ты знаешь… но писать тебе бог не дал. А без этого – сам понимаешь.

Зашелестели собираемые в пачку бумаги. Сысоева поднялась. Ежов, вздохнув, тоже стал складывать бумаги в дряхлый портфель. Травя душу, заскрипела форточка.

– А я вот с ним буду работать! О рабочем классе будем писать! – вдруг произнес я. Все оцепенели. Рабочая тема, как топор, висела тогда над каждым художественным учреждением. Не будет – вообще могут закрыть. И все это знали. Вот так!

Ежов весело крякнул. И я понял суть его радости: хоть не бессмысленно день прошел, хоть будет что рассказать друзьям-гениям, когда они соберутся вечером за столом. А для писателя день без сюжета – потерянный день.

– Берешься?

– Да!

Никогда тяги к рабочему классу раньше за собой не замечал.

– Железно?

– Абсолютно.

Ежов уже по-новому поглядел на меня.

«Нет добросовестней этого Попова!» – говорила наша классная воспитательница Марья Сергеевна, но говорила почему-то с тяжелым вздохом.

– Вдруг откуда ни возьмись… – донеслось сверху. Это «спасенный» так прореагировал! Конечно, все, включая, я думаю, Сысоеву, знали неприличное продолжение этой присказки. Договорит? Тогда даже я не смогу ратовать за его зачисление… В этот раз пронесло – продолжения не последовало.

– Ну-ну! – произнес Ежов. От его сонного оцепенения не осталось и следа. – А не горячишься? Этого я знаю! – Он смело глянул наверх. – Хомут еще тот!

– Погодите, Валентин Иваныч, раздавать хомуты! – проскрипела Сысоева. – Товарищ Маркелов не принят!