Стрельба не затихала, даже наоборот, усиливалась, создавая ощущение настоящего боя. Последний раз Борис слышал такое летом, когда громили штаб-квартиру Лобазанова, здесь же, в Микрорайоне. Была ночь и черное небо, расцвеченное пунктирами трассирующих очередей. Одна из таких шальных пуль на излете попала им в окно. Стекло треснуло, но как ни странно выдержало. Трещину Борис потом заклеил изолентой.

— Что тут, Боря? — тревожным шепотом спросила Ирина, накидывая ему на плечи пальто.

— Спасибо, — машинально ответил Борис. — Да не поймешь ни черта — где-то в центре. Ты бы Мадине позвонила.

— Не отвечает. Славик, зайди в комнату! Быстро!

Сын закрыл дверь, прилип обиженным лицом к стеклу.

— Боря, а это что?

К привычным очередям добавились новые звуки — короткие гулкие хлопки. Следом еле угадывался такой же короткий визг, тут же заканчивающийся разрывом. Что-то подобное Борис уже слышал, только где.… Понадобилась секунда, чтобы замученная память отозвалась — летнее утро, площадь Ленина. Борис тогда шел на книжный базар в «Машиностроитель», но был остановлен уже на мосту. Двое молодых чеченцев с автоматами заворачивали всех назад, ничего не объясняя. С площади слышалась стрельба. Вот тогда-то Борис и услышал впервые эти хлопки с визгом. «Гранатомет», — сказал кто-то в толпе. — «Конец Гантемирову».

— Граното… — попытался сказать Борис и осекся.

Все перекрыл гулкий мощный выстрел, потом еще один. И еще один. И еще. Чаще захлопали гранатометы.

— Ира, — шепотом выдохнул Борис, — по-моему, это танки.

Славик открыл дверь, проскочил на балкон и притиснулся к перилам, всматриваясь. Еще пара выстрелов, хлопок, короткий, еле слышный визг, и вдруг громыхнуло так, что угрожающе зазвенело наспех заклеенное летом стекло. Ира схватила испуганного, совершенно не сопротивляющегося сына, втолкнула в комнату. Последним, плотно закрыв дверь, заскочил Борис.