Секретарь и кассир вообще ни о чем мне не говорили. А Олд Шурхэнд как директор? Что все это значит? Для чего здесь нужен какой-то непонятный «директор»? Может, чтобы возложить на него моральную ответственность или даже исполнение финансовых поручений? Олд Шурхэнд давно стал вестменом высшего ранга, но был ли он в состоянии соревноваться с хваткой тертого американского дельца, я не знал. Все это казалось мне тем сомнительнее, чем глубже я вникал в написанное. Моей жене все это тоже не нравилось. Поскольку я упомянул о ней, следует сказать, что и она получила личное послание:

«Моя дорогая белая сестра! Наконец мои глаза увидят тебя, хотя моя душа уже давно видела твою. Повелитель твоего дома и твоих мыслей придет к горе Виннету, чтобы посовещаться с нами о Высшем и Прекрасном. Я знаю, он не совершит этого путешествия без тебя. Прошу тебя сказать ему, что готовлю вам обоим лучшую нашу палатку и что для меня твой приезд подобен теплому, возрождающему лучу солнца, которое уже ушло из моей жизни, достигшей своего рубежа. Так приди и наполни меня твоей верой в Великого Справедливого Маниту, которого я хотела бы чувствовать так же, как чувствуешь ты, моя сестра!

Кольма Пуши».

Должен упомянуть, что Душенька переписывалась с Кольмой Пуши и переписывается до сих пор, и добавлю, что именно это послание не в последнюю очередь повлияло на наше решение. Если я и в самом деле поеду, то уж точно не один.

Пришло еще несколько писем. Выберу среди них лишь одно, поскольку оно представляется самым важным. Оно было написано прямо-таки каллиграфическим почерком, на очень хорошей бумаге, и завернуто в большой тотем из тончайшей кожи антилопы, обработанной так, как это может сделать только индеец, и имеющей белизну снега и гладкость фарфора. Отмеченные пунктиром литеры были раскрашены киноварью и другими неизвестными мне красками. Вот содержание письма:

«Мой белый брат! Я спросил о тебе у Бога. Я хотел знать, среди тех ли ты еще, о ком говорят, что они живы.