— Господин, я все выдержу! Клянусь, мне это нетрудно, лишь бы я могла по-прежнему приходить к вам!

— Да — но что будет, если у твоей приемной матери в одночасье переменится настроение?

— Ох… не знаю.

— Это-то и плохо. Я думал, пытался найти для тебя выход… Скажи мне теперь вот о чем. Ты говорила, что не хочешь ни за кого выходить замуж. Ты и сейчас так думаешь?

— И сейчас.

— Нет никого, кто пришелся тебе по сердцу? Никого, о ком бы ты пожалела?

— Не терзайте меня. Я… умру, если это случится.

Это была чистая правда. Замужество из тех, что хотела для меня тетушка Лизбет, отняло бы у меня единственную радость, ничего не давая взамен. Что до любви… Да, один парень, подмастерье или вроде того, на площади в Троицын день был со мной ласков, рассказывал мне, что я милая, что он томится… Одного не сказал: что возьмет в жены. Мне, дурнушке, на танцах не найти жениха, а найду — так тетушка ни за что не согласится, а согласится — через пять лет ласковый мальчишка станет таким же, как Шульц и Ханнеле… И что хорошего в поцелуях, я так и не поняла. Не настолько они чудесны, чтобы ради них губить свою жизнь, да еще, чего доброго, потом оставлять ребенка на чужом крыльце. Верно, во времена Овидия и Катулла все было иначе.

— Ну прости. Я не хотел тебя обидеть. А спрашиваю вот зачем… Только не пугайся сразу. Может быть, не так уж плохо, что тетушка твоя грозится сбыть тебя в монастырь? Видишь ли, коллеги из Кельна когда-то говорили мне, что у католиков даже в женских монастырях есть скриптории и сестры работают в них! Я понимаю, что, может быть, снова толкаю тебя на дурное дело, предлагаю отступиться от истинной веры… Но мне кажется, что более тяжким прегрешением было бы загубить дар, подобный твоему. И с твоим знанием латыни никто не помешает тебе черпать силу в Евангелии, ведь Святая Библия все та же у нас и у католиков… прости меня, Господи, если я неправ… Ну, словом, подумай об этом, Мария. Там наверняка не будет новой медицины, астрономии, но все же это лучше… Не исключено, что ты даже сможешь учить греческий! Впрочем, не буду говорить прежде времени. Я напишу в Кельн и все разузнаю. Поразмысли пока, взвесь как следует. Я сам уже не понимаю, к добру или к худу мне это пришло на ум.