— Принимали, — прервал мои мысли Дядюшка. — Подымай выше — сам император, бывало, не брезговал… Но нынче ровно неделя, как доктор Фауст скончался. — Он расправил повязку на рукаве и горестно вздохнул. — В окрестностях Виттенберга шепчутся, что душу его забрал черт… пф! Добрые бюргеры, как обычно, заблуждаются. Черт остался на бобах, в тоске и одиночестве, не получив никакого возмещения за дважды двенадцать лет верной службы. Я, право, не думал, что разлука с человеческим существом способна так опечалить. Верь, не верь… Ладно, оставим это. Я обещал рассказать тебе о прошлом.

Он больше не гримасничал, казался слегка захмелевшим и грустным: сидел, наклонясь над столом, прищелкивал смуглыми пальцами в перстнях и время от времени поднимал на меня глаза, подернутые влагой, как бы желая убедиться, что я слушаю. Я снова ничего не сказала. Так он не шутит, не прибегает к аллегории, он говорит всерьез, что я — дочь «великого нигроманта»! И мой рассудок не находит опровержения. Это могло быть… А могло и не быть, ибо нечистый хитер и лжив. Успокойся, Мария, не спеши. Послушаем, что он еще выдумает.

— Ты, вероятно, слыхала, что Фаустов было двое, и оба, разумеется, колдуны и безбожники. А пошло это от того, что самой первой службой, которую я сослужил твоему отцу, было возвращение молодости. Пустяковый трюк, совсем пустяковый. Ослоухие ученики Гиппократа полагают, что для него необходима помощь всех кругов ада, но, по правде говоря, с этим делом способна управиться даже старая глупая ведьма, не совсем еще ослепшая. Когда мы встретились, Иоганну было… впрочем, неважно. Я предупредил, что молодость лишит его докторских степеней и всех привилегий, начиная от университетского жалованья и кончая правом называть своими собственные блестящие труды. И все же он осмелился. — Дядюшка значительно поднял палец. — Да, Мария, он не отказался.