Новая волна жара хлынула на тело. Настя потеряла голос и, открывая рот, как большая рыба, хрипела, закатив красные белки глаз. - Справа, справа, - заглянула в печь мать, направила кочергу няни. - Я и то вижу, - сильней заворочала угли та. Волдыри стали лопаться, брызгать соком, угли зашипели, вспыхнули голубыми языками. Из Насти потекла моча, вскипела. Рывки девушки стали слабнуть, она уже не хрипела, а только раскрывала рот. - Как стремительно лицо меняется, - смотрел Лев Ильич. - Уже совсем не её лицо. - Угли загорелись! - широкоплече суетился отец. - Как бы не спалить кожу. - А мы чичас прикроем и пущай печется. Теперь уж не вырвется, - выпрямился Савелий. - Смотри, не сожги мне дочь. - Знамо дело: Повар отпустил лопату, взял широкую новую заслонку и закрыл печной зев. Суета вмиг прекратилась. Всем вдруг стало скучно. - Тогда ты:того:- почесал бороду отец, глядя на торчащую из печи рукоять лопаты. - За три часа спекётся, - вытер пот со лба Савелий. Отец оглянулся, ища кого-то, но махнул рукой: - Ладно: - Я вас оставлю, господа, - пробормотала мать и ушла. Няня тяжело двинулась за ней. Лев Ильич оцепенело разглядывал трещину на печной трубе. - А что, Сергей Аркадьевич, - отец Андрей положил руку на плечо Саблина, не ударить ли нам по бубендрасам с пикенцией? - Пока суть, да дело? - растерянно прищурился на солнце Саблин. - Давай, брат. Ударим. Железная рукоять вдруг дернулась, жестяная заслонка задребезжала. Из печи послышалось совиное уханье. Отец метнулся, схватил нагревшуюся рукоять, но все сразу стихло. - Это душа с тела вон уходит, - устало улыбнулся повар.

Вытянутые полукруглые окна столовой, вечерние лучи на взбитом шелке портьер, слои сигарного дыма, обрывки случайных фраз, неряшливый звон восьми узких бокалов: в ожидании жаркого гости допивали вторую бутылку шампанского. Настю подали на стол к семи часам. Её встретили с восторгом легкого опьянения. Золотисто-коричневая она лежала на овальном блюде, держа себя за ноги с почерневшими ногтями.