- Когда я её родила, мы жили в Петербурге. Каждый день приходила кормилица кормить Настеньку. А я сидела рядом. И однажды Настя очень странно, очень необычно на меня посмотрела. Она сосала грудь и смотрела на меня. Это был какой-то совсем недетский взгляд. Мне, право, даже стало не по себе. Я отвернулась, подошла к окну и стала в него глядеть. Была зима, вечер. И окно все затянуло изморозью. Только в середине оставалась проталина. И в этой черной проталине я увидела лицо моей Настеньки. Это было лицо:не знаю как объяснить:лицо очень взрослого человека. Который был значительно старше меня. Я испугалась. И почему-то сказала: "Батый". - Батый? - нахмурил брови отец Андрей. - Тот самый? Хан Батый? - Не знаю, - вздохнула Саблина. - Возможно и не тот. Но тогда я сказала Батый. - Выпей вина, - пододвинул ей бокал Саблин. Она послушно выпила. - Вообще, иногда в родном человеке может чёрт-те что померещиться, Румянцев протянул пустую тарелку. - Пожалуйста, с бедрышка вон с того. - С какого? - встала Саблина. - Что позажаристей. Она стала вырезать кусок. - Сергей Аркадьич, - вытер жирные губы Мамут. - Полноте мучить супругу. Пригласите повара. - Да что вы, господа, - улыбалась Саблина. - Мне чрезвычайно приятно поухаживать за вами. - Я берегу здоровье моего повара, - глотнул вина Саблин. - Сашенька, и мне потом шеечки с позвонками:Да! Берегу. И ценю. - Повар хороший, - хрустел Настиным носом отец Андрей, - хоть и деревенский. - Деревенский, брат! А гаршнепа в бруснике делает получше чем у Тестова. Все соусы знает. Помнишь на Пасху поросят? - А как же. - Я ему восемь поваренных книг привез. Да-да-да! Повар! Что ж это я: дожевывая, Саблин встал, ухватился за Настину ступню, повернул. Затрещали кости. - Полосни-ка вот здесь, Сашенька: Саблина полоснула. Он оторвал ступню, взял ополовиненную бутылку Фалернского и пошел из столовой на кухню. В душном ванильном воздухе кухни повар трудился над лимонно-розовой пирамидой торта, покрывая его кремовыми розами из бумажной трубки.