Мы брели вдоль берега, слегка опьяненные тем смутным волнением, какое вызывают такие волшебные вечера. Мы грезили о сверхчеловеческих подвигах, о любви неведомых существ, прелестных и поэтических. Мы ощущали трепет восторгов, желаний, небывалых стремлений. И мы молчали, завороженные свежей, живой прохладой этой чарующей ночи, лунной прохладой, которая словно проникает в тело, пронизывает вас, обволакивает душу, обвевает ее благоуханием и затопляет счастьем.

И вдруг Жозефина (ее зовут Жозефиной) вскрикнула:

— Ой! Видал, какая большая рыба плеснулась?

Он ответил, не глядя, думая о другом:

— Да, милая.

Она рассердилась.

— Нет, ты не мог видеть, ты же стоял спиной.

Он улыбнулся:

— Ты права. Здесь так чудесно, что я замечтался.

Она замолчала, но через минуту не выдержала и опять спросила:

— Ты поедешь завтра в Париж?

— Право, не знаю, — проговорил он.

Она снова вспылила:

— Неужто, по-твоему, весело гулять, не раскрывая рта? Люди разговаривают, если они не идиоты!

Он не отвечал. И тогда, отлично понимая своим порочным женским чутьем, что выводит его из себя, она принялась напевать тот навязчивый мотив, которым нам так прожужжали уши за последние два года:

— Прошу тебя, замолчи! — прошептал он.

— С какой стати я должна молчать? — крикнула она в бешенстве.

Он ответил:

— Это портит нам пейзаж.

Разыгралась сцена, безобразная, нелепая, с неожиданными попреками, вздорными обвинениями и, в довершение всего, со слезами. Все было пущено в ход. Они вернулись домой. Он не останавливал ее, не возражал, одурманенный божественной истомой вечера и оглушенный этим градом пошлостей.

Три месяца спустя он отчаянно бился в невидимых неразрывных сетях, какими подобная связь опутывает нашу жизнь. Она держала его крепко, изводила, терзала. Они ссорились с утра до ночи, бранились и даже дрались.