Наконец он решился покончить, порвать с ней во что бы то ни стало. Он распродал все свои холсты, занял денег у друзей, собрал двадцать тысяч франков (тогда еще он был малоизвестен) и однажды утром оставил их у нее на камине вместе с прощальным письмом.

Он нашел пристанище у меня.

Часа в три раздался звонок. Я пошел отворять. На меня кинулась какая-то женщина, оттолкнула меня, вбежала в дверь и ворвалась в мастерскую; это была она.

Увидев ее, он поднялся с места.

Жестом, полным истинного благородства, она швырнула к его ногам конверт с банковыми билетами и сказала отрывисто:

— Вот ваши деньги. Не нужно мне их.

Она была очень бледна, вся дрожала и, видимо, готова была на любое безумство. А он тоже побледнел, побледнел от гнева и бешенства и, очевидно, готов был на все.

Он спросил:

— Что вам угодно? Она отвечала:

— Я не желаю, чтобы со мной обращались, как с девкой. Ведь это вы за мной гонялись, вы меня соблазнили. Я ничего у вас не просила. Вернитесь ко мне.

Он топнул ногой:

— Ну нет, это слишком! Если ты воображаешь, что ты...

Я схватил его за руку.

— Замолчи, Жан. Предоставь это мне.

Я подошел к ней и тихонько, осторожно стал ее уговаривать; я исчерпал весь запас доводов, к каким прибегают в подобных случаях. Она слушала меня молча, стоя неподвижно, с застывшим взглядом.

В конце концов, не зная, что сказать, и чувствуя, что дело может плохо кончиться, я отважился на последнее средство. Я заявил:

— Он любит тебя по-прежнему, милочка, но родные хотят его женить, и ты сама понимаешь...

Она подскочила.

— Ах... вот оно что... Теперь я понимаю!.. И повернулась к нему:

— Ты... ты... ты женишься?

— Да, — отрезал он.

Она ринулась вперед.