Петитом, как видите, немного спутал обычаи островитян Тихого океана, о коих читал в Дюмон-Дюрвиле, с обычаями русских. Но это у него нипочем; его нисколько и не озадачила поправка молодого мичмана, который, наконец, для поддержания чести русского хлебосольства, решился накормить француза в гостинице и поставить ему бутылку вина.

За этим дружеским обедом Петитом открыл душу и обнаружил различные опасения свои насчет вечных потемок, непроходимых льдов и снегов северного полюса, к которому он теперь приблизился почти на пистолетный выстрел, насчет русской стужи, от которой обыкновенно глаза у людей замерзают как стекло, почему де и заведено, что люди в этом случае заходят без обиняков в первую встречную дверь, отогревают глаза и молча опять отправляются своим путем; насчет опасности от моржей и белых медведей, от набегов татар и монголов и проч. Мичман успокоил его несколько, и Петитом сытый стал еще вдвое бодрее Петитома тощего и голодного, открыл мичману из благодарности на прощании секрет, как чистить бронзу, склеивать битый фарфор и делать превосходную ваксу, и раскланялся самым обязательным образом.

Два дня спустя наш Петитом сидел уже в огромной бричке, среди мадамы, двух девок и пятерых детей, расстилался в любезностях, смешил и увеселял всех, был сам сыт и доволен и катил по Петергофской дороге в Петербург. Как так? А вот как.

Так ли, иначе ли, но он с помощью консула от капитана своего отделался, вышел на свободу, но заплатить целковый за проезд до Петербурга не мог, потому что ему негде взять было и гроша. Он узнал, что, попавши в Петергоф, можно попасть в Петербург пешком; воспользовавшись сведением этим, он поехал с флотскими офицерами кататься на катере, попросил, как будто шутя, чтоб его высадили в Петергофе, и, раскланявшись с новыми приятелями, отправился преспокойно пешком в Петербург.