Ответ на такой вопрос давала и физиономия здешнего начальника и обстановка в лагере. Как вскоре выяснилось, это мне только казалось. Спрошенный хотел что-то ответить, но тут конвойный, только сейчас заметивший присутствие на плацу новых заключенных, замахнулся на нас прикладом: — А ну, отойди! — Нас отогнали шагов на двадцать в сторону. После того, как развод выстроился перед лагерными воротами по пяти, их открыли. — Первая, вторая… — начал отсчитывать проходящие мимо него шеренги дежурный. Очередь ряда, в которой находился парень, спрошенный мною про начальника, была еще далеко. Видимо обязательный человек, он пытался теперь ответить на мой вопрос странными телодвижениями. Рисовал рукой в воздухе круг с каким-то крючком сбоку, показывал как держит на этой руке что-то тяжелое, затем опускал ее на уровень бедер и хлопал себя по штанам. За этим занятием он не заметил как его пятерка тронулась вперед, и, получив от вохровца доброго матюга, побежал ее догонять, Я, конечно, ничего не понял.

К нам подошел уже знакомый староста: — Ну, бригада ух, становись по пяти! — "Бригада ух, работает с десяти до двух!" была одной из многих, не слишком блещущих остроумием, лагерных присказок. Уже на территории лагеря, провожая нас в какой-то дальний барак, староста еще раз предупредил, что если кто-нибудь из нас "сорвется" по дороге в надежде "пошакалить", то такого ждет карцер. Постоянное повторение одинаковых угроз и предостережений как детям или слабоумным, было вызвано тем, что доходяги, и в самом деле, обычно ведут себя как умственно неполноценные люди.

Барак, в который он нас привел, был совершенно пуст и, видимо, давно уже необитаем. Даже при свете фонаря "летучая мышь", который принес с собой староста — шел третий год войны и электролампы на Колыме стали крайне дефицитным предметом — было видно, что и на покосившихся нарах, и на железной печке барака лежит толстый слой пыли. В помещении было холодно как в сарае и нигде не было видно и намека на дрова.