Где-то в начале января 45 года, в кабинете Шефа IV управления РСХА, по адресу Принцальбрехтштрассе 4, раздалась специфическая трель телефонного звонка.

 Группенфюрер СС, сидевший за огромным письменным столом, выдержав паузу, поднял трубку аппарата правительственной связи.

 Звонил адъютант фюрера, штурмбанфюрер СС Отто Гюнше.

 Генриха Мюллера вызывали в рейхсканцелярию.

 Фюрер, принял шефа Гестапо сразу после окончания совещания с чиновниками Министерства иностранных дел.

 Перебросившись парой фраз, Гитлер  предложил прогуляться по саду.

 На дворе был лёгкий морозец и Мюллеру совсем не хотелось выходить из тёплого помещения, но Рейхсканцлер уже направлялся к дверям кабинета и жестом показывал Группенфюреру, что он пропускает его вперёд. 

 "Все мы смертны", - подумал Мюллер, "даже фюрер не уверен, что его не прослушивают".

 В след за ними, в сад вышел Борман, в накинутом на плечи тёплом пальто.

 Обернувшись, Гитлер, тоном не терпящим возражения, вежливо сказал ему, что хотел бы поговорить с Мюллером наедине.

 Перечить Гитлеру, Борман не посмел и, пробормотав, что-то вроде:

 "Конечно, конечно", - так же незаметно исчез, как, и появился. 

 Гитлер начал издалека, говоря о том, что для Германии сейчас не самые благоприятные времена и совершенно очевидно, еще месяц - полтора, и наверняка, всё будет кончено.  

 "Мюллер, - сказал Гитлер, - я хочу услышать ваше мнение по очень важному для меня вопросу.

 Вы один из немногих, кто сумел сохранить свою независимость и беспристрастность, поэтому можете быть вполне объективным.

 То, о чем я сейчас скажу должно остаться между нами".

 Разумеется, Мюллер обещал хранить молчание и надо сказать, что своё слово он сдержал.

 "Знаете Мюллер", - доверительно сказал ему Гитлер, "последнее время, я всё время думаю, о своей роли на данном этапе войны.