- О! - прервал его Бурыга. - И долго командир не мог врубиться, как они успели на нашей лоханке за неделю дивизию крыс укокошить. Ну, штурман, - навалившись грудью на стол, повернул в его сторону уже не просто красное, а какое-то буро-фиолетово-красное лицо, - вопрос из "Что? Где? Когда?" Два лимона на кону. И не наших купонов-фантиков, а рублей. Минуту на размышление дать?

- Не н-надо. Все равно не отгадаю...

- А-а! - блаженно отвалился на спинку сразу хрустнувшего, застонавшего дивана. - Хвосты кто сосчитывал? Нач медслужбы, капитан. Он их считал, связывал и - в иллюминатор. Чтоб утонули. Так бойцы под его иллюминатором повесили марлю. Понял? Так с одними и теми же ста хвостами все "годки" и прошли через медика, получили "добро" на отпуск... Фу-у, жара! - нажал под столом на кнопку вызова рассыльного. - Самое время, чтоб боец полотенце принес...

Опять громче всех засмеялся Кравчук.

Майгатову вдруг нестерпимо захотелось стать кем угодно, только не ощущать себя собой. Стать толстокожим Бурыгой, спящим Анфимовым, наивно раскрывшим рот штурманцом. Забыть о том, что давит, щемит душу, не отпускает ее в тот круговорот напускного веселья, который все разводит и разводит Бурыга, забыть о змее, которую он уже не раз пожалел, о странном, по-дурацки утопленном сухогрузе, забыть о все оттягиваемом и оттягиваемом чередой событий, но все-таки когда-то долженствующим произойти окончательным разговором о своем уходе с флота с комбригом, забыть о той неизвестности, что ждет впереди и скорее пугает, чем манит, забыть, забыть, забыть...

- Прошу добро! - пробасил он самую расхожую флотскую фразу, годящуюся и для того, чтобы войти в какое-нибудь помещение, и для того, чтобы выйти, с грохотом отодвинул назад стул, встал на противоположном командиру конце стола и, стараясь не встретиться ни с кем взглядом, вышел из кают-компании.

Остановить его не мог никто. По заведенному столетия назад порядку кушать офицеры садились одновременно, сразу, как войдет командир, а уйти могли и раньше, по одному.