Повозка качнулась, серпы отцепились и плюхнулись в воду. Сказать или нет деду? Решил, что не надо — тот же сам говорил: упадут. Значит, знал...

И опять костяно постукивали колеса, медленно уплывала назад серая лента дороги. Над желтоватой степью колыхалось марево, и, наверное, где-то там, за этим маревом, за синим-синим лесом стоит таинственная и потому немного страшная железная гора.

Скоро Павлик захотел спать, прилег на солому. Теперь было видно лишь небо и слышно, как о чем-то монотонно бубнил разморенный жарой дед, истошно пели кузнечики да глухо топали клешнятыми копытами быки.

Проснулся он, когда приехали на хутор. Дед стоял около повозки и озабоченно пощипывал свою бороденку.

— Чем же теперь хлеб жать? — размышлял он вслух. — Где серпы?

— Там, в воде, — охотно объяснил Павлик. Дед открыл от изумления рот и не нашелся, что сказать.

Вспомнив это, Павел Иванович невольно улыбнулся и пососал давно потухшую папиросу.

Солнце закатилось. Сиреневое небо рассасывало легкую ткань облаков. С земли поднималась сероватая мгла, а на западе ярко пламенел закат. Может быть, он-то и увел мысли Павла Ивановича снова в те времена, когда семнадцатилетним юнцом он воевал против белоказаков.

...Много дорог пришлось исколесить по родным уральским местам, многое увидеть и пережить. После каждого сражения яснее виделась победа и приближалось осуществление мечты — самому научиться варить сталь. Бой под Татищевской станцией, Безыменской, Лбищенском... Эх, да разве мало было битв! Все и не вспомнишь.

Время затянуло туманом прошлое, как вечерняя мгла затягивает горизонт.

Обозначились первые звезды. Воздух перестал двигаться, словно прислушиваясь, как по дороге идут и идут машины в сторону, где над городом раскинулся розовый прозрачный зонт — отблеск плавок.

Павел Иванович бросил окурок.

После гражданской войны он не стал жить в селе. Очень уж тихой показалась тамошняя жизнь. Да и настойчиво звала давнишняя мечта.