В середине дня тетя Нюра всегда спала, тоже недолго, порою сидя, но обморочно-глубоко, даже с храпом. Захрапит и сразу вскинется, скажет: "Вот и хорошо. Теперь ночь моя".
И может допоздна шить, штопать чулки да носки, латать локти рубашек и курток, обшлага - работа тихая. А я рядом пристроюсь, возле света, - книжку читаю, но чаще слушаю неторопливые рассказы о жизни прежней: детство, Самаринский Затон, люди его - вразнобой, что на память к случаю придет. Сегодня - о том, как ездили в гости в Россию, на родину, в Вятскую губернию. Это было во время Первой мировой войны. "Они в деревне бедно жили. Бабушка мне потаясь печеное яичко давала". Один вечер - начало века, другой - к нынешнему дню поближе. О том, как с ледяных гор катались на бычьей шкуре. Про богача Штейна, главной радостью которого была пожарная команда Сретенска, он содержал ее на свои деньги. Могучие "пожарные" лошади, блестящие медные каски; и сам Штейн - в каске, впереди. Потом его расстреляли. Про ссыльных поляков, которых еще при царе в Забайкалье сослали: столетний Неделяк, лысый Липакевич. И про других поляков, тоже ссыльных, но уже в наше время, - их привезли в Казахстан. Про огородников-китайцев. Они свои лавочки держали. Долгая у тети Нюры жизнь, долгие и рассказы. Она что-то шьет ли, чинит, вяжет; я - слушаю.
Из этих рассказов и сложилась для меня жизнь тети Нюры - от малых лет до времен нынешних. А в годы последние она как-то разом одряхлела, много плакала, жаловалась всем: "Не могу работать... Хочу, а не могу. Лопату не держат руки большая, тяжелая. Иголку тоже не держат - маленькая. Столько вокруг работы, а я ничего не могу..." Жалуется и плачет.