Полина имела неосторожность прервать его. Это в ее духе, я всегда говорю, что нельзя этого делать, но она меня не слушает.

— Что касается трестов, — сказала она, — не пора ли вам отсюда убираться?

Надо признать, что это было невежливо, да и логики в ее словах никакой не имелось. Толстяк и Пфеффер пришли в ярость.

Я постарался вмешаться.

— Такой уж у Полины характер, господин инспектор, уже целых тридцать пять лет…

— Так вот, — взвизгнул он, — если вы терпите ее тридцать пять лет, то с меня достаточно и тридцати пяти минут.

В это самое время те двое, что шарили в кухне, появились с бутылкой постного масла. Петипон ликовал.

— Смотрите, шеф, с черного рынка. Тут около литра масла.

Полина тотчас возразила:

— Да это просто бутылка такая, взгляните, какое у нее донышко.

Толстяк и слышать ничего не хотел.

— Продукты с черного рынка, с черного рынка. Они слушают иностранные передачи и покупают масло на черном рынке.

Тут уже и я вмешался. Это была полная нелепица. Этого я им, естественно, не сказал, потому что уже начал понимать, что мои слова только подлили бы масла в огонь. Толстяк размахивал руками.

— Конфисковать, конфисковать, в стране не хватает жиров, а вы вон как!

Полина была в полном отчаянии. Вы же понимаете, ее драгоценное масло.

— Ну хватит, — крикнул толстяк, — стройте себе заговоры, если это вам так нравится, но никто не позволит вам морить голодом наш несчастный народ. Пока на свете существуют такие люди, как вы, Франция не сможет возродиться.

И опять гон его внезапно совершенно изменился, что уже однажды поразило меня:

— Итак, вы мне сейчас скажете, кто вам продал это масло.

— Конечно, — ответила Полина, — мадам Делавиньет…