Поэтому появление на станции самого Юрия Фокина, в то время популярнейшего репортера, стало событием не из последних. Шутка ли, через неделю-другую родители, жены, дети могут увидеть вас не где-нибудь, а на дрейфующей станции! Полярники, однако, народ гордый, никто по своей воле в кадр не лез, более того — людей приходилось уговаривать. Конечно, лучше всего было бы отснять жизнь на станции скрытой камерой, но у Фокина не оказалось на то времени, и ему пришлось пойти по испытанному репортерами пути: усадить нескольких полярников в кают-компании и взять у них интервью.

Ничто так не сковывает непривычного к тому человека, как направленная на него камера, и как Фокин ни бился, непринужденной беседы не получалось. Забавно было смотреть, как люди, пережившие самые острые полярные приключения, терялись, как дети, путались в словах, краснели и беспомощно разводили руками. После двухчасового титанического труда, который вымотал людей куда больше, чем аврал, Фокину все же удалось сколотить пятиминутный сюжет, и недели через две на станцию посыпались радиограммы: «гордимся тобой», «счастливы» и тому подобное, что пишут в таких случаях.

Пучок лавров достался и мне. Меня тоже видели, хотя большого удовлетворения, как сообщила жена, своим внешним видом я не доставил. Жена — что, ее и тридцать лет назад моя внешность не приводила в умиление, а вот письмо от двух читательниц-студенток из Новосибирска, с которыми я переписывался, было исполнено неподдельного разочарования и даже возмущения. «Мы представляли вас совсем другим, — писали студентки, — однако наше впечатление оказалось ошибочным».

Я принес им свои искренние извинения, но они не сочли возможным продолжать переписку с таким гнусным обманщиком. Так что попасть на телевизионный экран — это далеко не всегда удача. Лично я, как видите, довольно сильно ожегся.

Обычно я просыпаюсь от малейшего шороха, а тут, как на грех, принял на ночь снотворное и спал как сурок. Снилась мне всякая чертовщина: на меня нападали, я отчаянно боролся за жизнь, отбивался и лягался — до тех пор, пока чья-то преступная рука не сорвала с меня одеяло.