Говорят, конец света — это когда погаснет солнце. А оно жарит изо всей силы: вот я, все видят? И на него можно сколько угодно смотреть.

Когда я была маленькой, мама показывала нам с Мишкой затмение. Дед дал нам закопченное стеклышко и сказал, чтобы мы его не потеряли — оно у него уж не знаю сколько хранится. Чуть ли не с его, дедова, детства. Оно ему как-то там дорого.

И он говорил это вдогонку нам, пока мы не вышли на улицу.

Затмения редко бывают, и мы не хотели его пропустить.

Мы пошли за угол дома, где другие дома не мешают смотреть на небо, и все прохожие просили у нас тоже посмотреть в стёклышко, и все радостно повторяли:

— Во, во, щербатое солнце!

И мама объясняла моему брату Мишке: вон там, сбоку — видишь? Как откусил кто кусочек!

А сейчас никакого затмения нет. Солнце круглое, и смотреть на него можно без всякого закопчённого стекла — в воздухе столь дыма, что он сам по себе закоптился. Я не вижу соседних домов. Они — как в густом-прегустом тумане. Только туман бывает мокрый, а дым сухой. Это леса горят вокруг нашего города. Дым от них поднимается к самому солнцу, и там в этом дыму на него гляди сколько хочешь, какое оно кругленькое, красненькое.

В дыму всем трудно дышать. Особенно моему брату Мишке. У него астма. Мишка носит с собой такой флакончик. Врач научила его: когда становится плохо, нужно быстро снять крышку и нажать особую кнопочку. Из флакончика вырвется облако мелких капель — надо их все вдохнуть, и тогда твои лёгкие снова задышат.

Мишке всё время требуется это лекарство. И маме тоже. Мама говорит, что это от неё у Мишки астма. Плохая наследственность. А по-моему — ерунда. У меня ведь тоже наследственность, а я — хоть бы что. Я даже во дворе могу играть сколько угодно. Дед кричит на меня, что когда горит лес, надо сидеть дома. Тем более, дома прохладнее. На улице 39 градусов, а дома только 34. Но ведь друзья-то у меня на улице!