Наташка хвастается — её папа поехал тушить пожар. Добровольцем.

По радио передавали — их, добровольцев, он нашего города — тысяча человек. И вот оказывается, один из них — дядя Серёжа, Наташкин папа. Выходит, её папа — герой? Кто бы подумал? По вечерам дядя Серёжа сидит на лавочке в вислых шортах и в маечке и вытирает тряпкой мокрую лысину, и ведёт с другими соседями неспешные беседы. И он, выходит, у Наташки — герой? Он может погибнуть на пожаре и больше никогда к нашему подъезду не вернуться? Меня охватывает странное чувство, точнее, сразу много чувств. И страх, и жалость, и восхищение, и стыд — ведь раньше я думала, какой Наташкин папа лысый и некрасивый. Подумаешь там папа! Если бы у меня был папа — он разве бы такой был?

И чтобы справиться со всеми чувствами, я говорю:

— Если бы у меня был папа, он бы тоже героем был! Он бы вообще был лётчиком, и тушил бы пожары сверху.

Мишка, вообще-то, давно решил, что если бы у нас с ним был папа, он был бы водителем Камаза, и я с ним не спорила. А теперь думаю: много он понимает!

На скамейке вместо дяди Серёжи и других соседей, приятелей его, теперь расположились старушки. Марина Петровна с верхнего этажа сетует: до чего же плохо ей в эту жару. А я думаю: как — плохо? Она же человек. Мама говорила, животные страдают гораздо больше. Они же не понимают, что происходит. Жили себе, жили — и тут…

Вот мы с мамой идём как-то по городу, а воробей у нас под ногами прыгает по асфальту — и не боится же! Того и гляди, кто-нибудь наступит. Наперерез нам скачет воробей — чик! чик! — прямо к к водосточной трубе, и — прыг в желоб! Носом стучит по сухому железу: чик? чик? Должна же здесь быть вода!

— Надо напоить его!

Мы, люди, в такую жару всегда носим с собой бутылку воды. Но пока мама достаёт её и открывает крышку, воробей оказывается уже на другой стороне улицы. И там он тоже исследует водосточную трубу. Помнит, что когда-то здесь была вода. А теперь нет. Он летит дальше в город.