Я думаю: надо бы ему дать награду за мучения. Тогда и в следующий раз потерпит. Будет знать: сначала ему глаза промоют, а потом чем-нибудь вкусным угостят. И стала я носить ему сосиски. Мы с Мишкой встаём — варим себе сосиски. Деду не надо — он раньше нас встаёт и один завтракает. Или с мамой, я точно не знаю. Мама рано уходит на работу. А мы варим сосиску и котёнку заодно. Он поджидает меня у крыльца, лезет к сосиске — ан нет, надо сперва глазки промыть.

Муся с сынком вертятся под ногами — им тоже сосиски хочется. Но Муся не пропадёт, её весь подъезд подкармливает. А малыша она ведь сама кормит! Я иной раз ей отломлю кусочек, а ей всё мало. Только сиротка приблизится к сосиске, а она — хлоп его когтистой лапой по лбу. Он и в нокауте — как сидел, так и заваливается на спину, все лапы кверху. А Муся, не тратя времени, — к сосиске. Тут я спохватываюсь, топаю на неё, цыкаю — она в сторонку. Я поднимаю больного, снова сажаю его перед сосиской — он и не понял, что произошло. Но видит — сосиска перед ним. Значит, опять начинает есть.

А Муся поодаль сидит, смотрит: ешь, мол, ешь. Вот, гляди, Катька уйдёт — уж тебе достанется.

Это я — Катька. Звери, думаю, нас как-нибудь да узнают. Котёнок-малыш из кустов только ко мне и выбегает.

Вроде бы, они видят плохо. Они нас по запаху чувствуют. Я читала про это. Но сейчас дым, в нём — какие запахи? Но котёнок всё равно меня знает.

Вот сейчас я выйду к нему — дед, конечно, вдогонку кричит:

— Лучше бы матери помогала! Лучше бы дома уборку сделала!

Выскакиваю на крыльцо — а котёнок ко мне не выбегает. Я зову его, зову… Потом начинаю искать в кустах у подъездов. Нигде его нет. И назавтра нет. И напослезавтра. Мама говорит:

— Может, кто-то забрал его домой?

Как бы не так! Я вижу, мама утешает меня. Кто его заберёт? Мусю-красавицу не забрали и её замшевого ребёнка, а этого взяли — клочкастого, облезлого, с больными глазками…