— Ух ты, водород забыли вписать! Здесь еще выделяется водород. Не обижайся на нас, водород! Вот мы сейчас за тебя Кудрявцеву «двоечку»… Кудрявцев! Найди-ка себя в журнале.

Все выглядит так, точно она плохо видит и не может отыскать Пашину фамилию. Это бывает у пожилых людей. Мы должны уважать возраст Ольги Фроловны. И мы должны быть добрыми детьми.

Добрый Лапин помогает поставить себе «пару», она сажает его, и снова начинается привычное:

— Эх, молодые! Неужто памяти нет? Не можете запомнить, как я вас зову? Что легче — вам по одной фамилии заучить или мне — все ваши сорок?

Она не сомневается, что рано или поздно мы все привыкнем к чужим фамилиям. Что мы так и мечтаем к ним привыкнуть. Но я не реагирую, даже когда она в сотый раз повторяет: «Маклакова!» — и смотрит мне прямо в глаза. «Катька! Юрова! Маклакова — это же ты!» — кричат мне шепотом со всех сторон. И видя, что я все равно не шевелюсь она отправляет эту свою Маклакову из класса вон. Теперь уже все поворачивается ко мне. Я не знаю, что со мной, но я до стука в висках, до сумасшествия не хочу быть этой Маклаковой, которую ни разу не видела. И Ольге Фроловне приходится тащить меня к дверям самой, вцепившись в мои локти двумя руками. Сила у нее та еще. В годы войны она рыла такие глубокие длинные канавы… Не помню точно, зачем. Наши мальчишки кричат: «Вы не имеете права!», кто-то свистит. Я просиживаю на подоконнике до перемены, а через урок или через два Ольга Фроловна решает уже, что этого недостаточно — и тащит Маклакову к директору. На ходу она рассказывает мне о тысячах детей, которых она воспитала и сделала людьми. Кто-то из них тоже пытался нарушать порядок. Но не тут-то было.

Я никогда не была в кабинете у Анны Юрьевны. Наши самые отчаянные школьные головушки приходят от нее, точно взмыленные, и тихо вытирают слезки. Ольга Фроловна вталкивает меня в кабинет, Анна Юрьевна выталкивает обратно — ждать там, где сидит секретарша.