— Лошади должны быть, — заявил Супрун. — Колхоз ведь тут. Без машин они — это правда. Но утресь я сам слыхал, как ихний бригадир наряд давал на пахоту...

— Иди, Подкорытов, разведай, — коротко бросил мне сержант. — Скажи, мол, на полчасика нам коняга требуется. В момент вернем.

В ежедневных солдатских заботах от темна до темна мне как-то недосуг было полюбопытствовать, чем жива эта крохотная деревенька, недавно вызволенная из-под оккупации, — обескровленная, разграбленная фашистами и полусожженная ими напоследок.

Я постучался в крайнюю избу. На разворошенной неубранной кровати сидела седая женщина, зажав в подоле гильзу из-под снаряда. Тележечным шкворнем старуха растирала в гильзе просяные зерна.

— Широбоков Егор... Ильич теперь за старшего у нас, — ответила бабка, поглядев на меня вкось, не подымая лица.

На другом конце деревни я приметил мальчонку лет четырнадцати. Был он курнос, конопат, с зелеными девчоночьими глазами. Но уж больно строгим показался он мне, хотя и занимался интересным для его возраста делом. Потоптавшись около минометчика, который протирал на завалинке ствол боевого оружия, подросток с разрешения бойца взвалил, на плечи девятнадцатикилограммовую плиту и прошелся с ней по двору.

Я пристыдил минометчика:

— Чего позволяешь пацану такое поднимать? Не по летам ему...

Минометчик смерил меня изучающим взглядом через плечо и продолжал шуровать тряпкой.

Подросток бережно прислонил плиту к завалинке и отозвался на мои слова:

— Мне — что! Я только попробовал. Батяня от Волги до Днепра такую нес. Может, и дальше придется...

— Ну каково нам, солдатам? — не удержался я.

— Тяжело ему, — вздохнул паренек. И тут же добавил: — Только бы немца пересилили да домой вернулся. Мы с маманей тут ему вволю отдохнуть дадим. Хоть до самой старости пусть ничего не делает, все сами поработаем.

И тут я обратил внимание на руки паренька: черные кисти, потрескавшиеся ладони. Сам приземистый, в росточек не выбился, лицо детское, в веснушках, а руки с солдатскую лопату! Руки эти были словно чужими у него.