Нельзя сказать, что Кутейкин не хотел скорейшего завершения войны — он, без сомнения, желал этого. Но будучи человеком уже умудренным фронтовым опытом и встречавшимся с врагом лицом к лицу, видел истинное положение вещей и лучше кого-либо знал, что до победного завершения войны еще ох как далеко, гораздо дальше, чем отсюда до Берлина. Поэтому-то старшина и решил несколько поднапустить страху на Егорьева, у которого все было просто: приехали, сразу в атаку, врага разгромили — и по домам. «Посмотрим, каков ты на самом деле», — думал Кутейкин, глядя на лейтенанта. Однако он тут же убедился, что чересчур сгустил краски: Егорьев, побелевший как полотно, смотрел на старшину, будучи не в силах вымолвить ни слова.

— Вы… вы это серьезно? — наконец выдавил из себя лейтенант.

Краем глаза глянув на Лучинкова, старшина еще раз подумал, что хватил через край. Лучинков нервно заерзал на штабелях газет, стараясь унять вдруг охватившую его дрожь. Сглотнув слюну, комом застрявшую у него в горле, он выпучил на Кутейкина глаза и чуть ли не закричал:

— Ты это брось, старшина. Не шути так, слышь… Так не шути, пожалуйста!

Кутейкин удовлетворенно посмотрел на Лучинкова и, решив, что отбил у него охоту впредь рассказывать разные истории, подобные той, что поведал он тогда на станции и где, по мнению старшины, все же содержался намек на него, Кутейкина, почесал рукой шею и успокоительно сказал:

— Но я все-таки думаю, что нас не расстреляют.

— Так что же вы предлагаете? — спросил уже более уравновешенно Егорьев.

— Вы, однако, шутник, старшина, — приходя в себя, стер пот со лба Лучинков.

— Я вот что предлагаю, — будто бы не замечая ни еще не сошедшей с лица Егорьева бледности, ни волнения, от которого несколько секунд назад чуть ли не трясся Лучинков, сказал старшина.