— Как только прибудем на переправу, постараемся разыскать там, ну, если не комендатуру, то что-нибудь в этом роде. Явимся туда, скажем, так, мол, и так, отстали от поезда. Не известно ли вам что о такой-то роте. Если известно — попросимся туда, если неизвестно, то пусть пошлют в любую другую часть, но только чтоб на передовую. Никаких загвоздок в нашей истории нет, все правда, от начала до конца, стало быть, как бы ни проверяли — придраться не к чему. Вот только документы…

Старшина в задумчивости поскреб пятерней затылок.

— Да, в документах как раз-то вся и соль, — со вздохом произнес Егорьев.

— Но вы не унывайте, лейтенант. — Кутейкин дружески хлопнул сидевшего напротив него Егорьева по колену. — В конце концов, это единственная причина, по которой нас могут задержать. К тому же если объяснять, то как раз все логично получается: ясное дело, откуда у нас быть документам непросроченным, коли мы четыре дня сами по себе болтаемся.

— Закурим? — предложил Золин, вынимая из кармана кисет.

Лучинков с Кутейкиным протянули ладони.

— Погодите, старшина, — сказал Егорьев, видя, как Кутейкин собирается оторвать клочок от одной из газет, на штабелях которых сидел. — Вот, возьмите.

И протянул Кутейкину пачку папирос.

— Берите и вы, — настаивал лейтенант, заметив, что Золин с Лучинковым сидят в нерешительности.

Те взяли по папиросе и, поблагодарив, закурили.

— Прошу. — Кутейкин щелкнул перед Егорьевым зажигалкой.

— Не, я не курю, — отрицательно замотал головой лейтенант.

— Зачем тогда папиросы берете? — поинтересовался старшина, дунув на зажигалку.

— Да так. — Егорьев пожал плечами.

— Правильно, лейтенант, — одобрительно сказал Золин. — Не пропадать же добру.

Егорьев усмехнулся, положил пачку в нагрудный карман гимнастерки.

— Слышь, старшина, — обратился Лучинков к Кутейкину, собиравшемуся тоже засунуть зажигалку обратно в карман, — покажи вещь.