В конце села машина остановилась. Впереди, склонившись влево, застрял тягач с пушкой на прицепе. Расчет суетился возле орудия, стараясь отцепить пушку и вытащить ее из забитой грязью колеи. Какой-то майор-артиллерист кричал, надрывая горло, чтобы быстрее ехали, угрожая налетом немецкой авиации. Он бегал вокруг солдат, ругая их вместе с водителем, то и дело тыча под нос командиру расчета свой наручные часы, то ли показывая, что они опаздывают, то ли демонстрируя, сколько времени осталось до налета. Его слова заглушались надсадным ревом мотора тщетно пытавшегося вырваться из колеи тягача и гудками сгрудившихся за ним грузовиков.

Егорьев видел, как мимо них прошла машина и, обогнув тягач, выбралась на дорогу перед ним. Лучинков, спрыгнув вниз, вскочил на подножку грузовика и начал кричать шоферу, чтобы тот тоже поезжал. Их машина тронулась с места и стала объезжать увязнувший тягач, но на полпути застряла. Сколько шофер ни жал на газ, колеса лишь вертелись на одном месте, не сдвигая грузовик ни на сантиметр.

— Приехали, — спокойно сказал Золин.

Однако водитель не оставлял своих попыток: вскоре около выхлопной трубы образовалось такое облако от отработанного топлива, что Лучинкова, стоявшего на подножке, не стало видно, а в кузов стали залетать ошметки грязи. Наконец шофер успокоился. Открыв дверцу, он выбрался из кабины и накинулся на Лучинкова. Первыми словами его было: «Проявил инициативу, мать твою, — застряли!…» То, что он произносил в дальнейшем, не поддается описанию, и Егорьев, Кутейкин и Золин от души смеялись, наблюдая за этой сценой сквозь быстро уносимый ветром дым. Лучинков, не ожидавший такой агрессии со стороны шофера, стоял некоторое время вытаращив глаза; потом, будто опомнившись, ответил водителю тем же. Тогда шофер, подойдя к кузову, обратился к там сидящим: