Кутейкин передал Лучинкову зажигалку.

— Сила! — восхищался Лучинков, вертя в руках зажигалку.

— Ну ладно, давай, — старшина взял из рук Лучинкова «вещь» и упрятал подальше в карман.

— Где достал? — спросил Лучинков старшину.

— Трофейная, — самодовольно ухмыльнулся Кутейкин. — Это еще что.

— А что? — Лучинков посмотрел на старшину.

— Эх, были у меня трофеи! — горестно вздохнул по утраченному Кутейкин. — Под Ельней с эсэсовца такой нож снял! С ножнами, ручка резная, на ней гербы всякие, титулы. Эмблема еще замысловатая какая-то была: лев со щитом, а вокруг него полосы всякие, украшают, в общем. А какая сталь! Как сейчас помню — сало во как резал! — Старшина показал оттопыренный большой палец, выражая тем самым свой восторг по поводу ножа.

— Не говорю уже об автоматах, — продолжал Кутейкин. — Весь взвод с немецкими автоматами, вороненые… Я тогда взводом командовал. Вот так. Правда, несколько маловат он был, взвод-то мой — всего восемь человек, если со мной считать, но все равно тут уж обижаться не приходится — такой достался… Но славно мы тогда под Ельней фрицам прикурить дали.

— Ну и куда ж трофеи делись? — спросил Лучинков.

— В госпитале отняли, — в презрительной улыбке скривил губы старшина. — Спрашиваю их: «На что вам нож?» А они: «Отдавай без разговоров!» Но зажигалочку я припрятал. Со мной теперича на фронт едет…

Машина неслась по дороге. По обочинам мелькали запыленные кусты, за ними тянулась степь. Впереди был Дон.

5

Часа через два дорога привела Егорьева и его спутников в небольшое прибрежное село. Свернув с большака, уходившего дальше на север, машина поехала по единственной сельской улице.

В садах цвели яблони. Их белые лепестки, срываемые налетавшими порывами ветра, разносились по всему селу, и, когда они ложились на дорогу, казалось, что идет снег. Но проходившие вереницей машины тотчас вдавливали колесами в землю этот яблоневый цвет, который, кружась в облаках бензиновой гари и пыли, отлетал к обочинам и ровной белой грядой ложился вдоль заборов.