— Я к ним не отношусь.

— М-да? — Потапчук суховато улыбнулся одними уголками рта и тоже поставил чашку. Эта улыбка сделала его лицо лет на двадцать моложе, на мгновение вернув ему былую твердость и четкость линий. — Не относишься, значит… Что ж, каков вопрос — таков ответ. Сформулирую по-другому…

— Да уж, сделайте милость, — попросил Сиверов, вытряхивая из пачки новую сигарету.

Потапчук недовольно покосился на сигарету — ему было завидно. Глеб понимал, что вид открытой сигаретной пачки является для Федора Филипповича тяжким испытанием, но сознательно игнорировал генеральские проблемы: не дав слова — крепись, а дав — держись. Сочувствие окружающих провоцирует в человеке жалость к себе, а тому, кто бросает курить, жалость к себе противопоказана. Пусть уж лучше гордится собой, даже если гордость эта безосновательна: дескать, вот я какой сильный, никто и не подозревает, как мне трудно, а я держусь и виду не показываю.

Глеб повертел в руках зажигалку, думая, не вернуть ли сигарету обратно в пачку, но решил, что не стоит: это бы смахивало на издевательство. Он крутанул колесико, высекая огонь, и глубоко затянулся горьковатым дымом. Потапчук с заметным усилием отвел взгляд от тлеющего кончика сигареты, морщась, хлебнул из чашки водянистой бурды, которую он именовал кофе, и сказал:

— Шутки шутками, а мне все-таки хотелось бы знать, как ты относишься к проблеме защиты диких животных. Учти, вопрос не праздный.

— Это я уже понял, — сказал Глеб. — Не понял только, при чем тут животные? Мы, цари природы, сплошь и рядом не в состоянии защитить даже своих близких, а туда же — зверей защищать…

— То есть ты считаешь, что защищать редкие и вымирающие виды не нужно? — уточнил Потапчук. — Пусть себе вымирают?

— Да нет, конечно, — Слепой пожал широкими плечами и одним быстрым глотком допил остывший кофе. — Зачем это нужно, чтобы они вымирали? Кому они мешают? Уж, во всяком случае, не мне.